Жёписы и реписы: как хорошо жилось в СССР писателям и их семьям
«Все советские дети были счастливы одинаково. Каждый несоветский ребенок был несчастлив по-своему. Дети, как любили напоминать наши учителя и воспитатели, были единственным привилегированным классом в СССР. Оттого и советское детство было таким счастливым.
Мое детство оказалось привилегированным вдвойне: я рос не простым советским ребенком. Я рос реписом.
«Репис» — на жаргоне сотрудников Литературного фонда СССР, Литфонда, — означало «ребенок писателя». Жены писателей назывались столь же малопонятно, но более неблагозвучно — «жёпис». Жёписы были наши мамы. Если, конечно, они сами не были писательницами.
Интересно, что для мужей писательниц не существовало похожего термина, например, «мупис». Мужья оставались без названия — неопределенное семейное приложение к жрицам словесности — и в качестве таковых, как и писательские жены, могли пользоваться всеми благами, дарованными советской властью творческой интеллигенции. Которая, кстати, и была настоящим привилегированным классом в СССР.
Советская власть, как никакая другая, ценила творческую интеллигенцию. Эту традицию советская власть переняла у власти царской, которая также ценила искусство, и русские цари лично занимались судьбами писателей, приближая их ко двору либо ссылая в разные отдаленные места империи. Творческой интеллигенции выпала задача создать симулякр советской жизни в словах, картинах, скульптуре, музыке и кино. Ей поручили рассказать стране, как трудно та жила раньше, как — под мудрым руководством партии — преодолела эти невзгоды, пройдя через пламенные горнила революции и разных войн, и как хорошо, идя от свершений к свершениям, страна живет сейчас, а главное, каким замечательным станет ее будущее. За это творческой интеллигенции предоставлялись разные блага: квартиры с дополнительной площадью, ведь творцам нужно место, чтобы творить; путевки в дома творчества и прочие привилегии. Между властью и творческой интеллигенцией существовал социальный контракт: мы дадим вам дополнительные блага и даже позволим определенные творческие вольности, а вы оставайтесь лояльны. Или по крайней мере нейтральны. Этот контракт действовал до конца советской жизни и умер, став ненужным. Как стала ненужной и сама творческая интеллигенция.
При советской власти писатели жили особенно хорошо. У писателей были своя поликлиника, где они могли всласть лечиться, чтобы сохранить столь ценимую советской властью творческую активность, свои детские сады и пионерлагеря, в которых взрастали реписы, свои дома творчества и дома отдыха, где писатели творили, а устав — отдыхали.
Поликлиника Литфонда на метро «Аэропорт» была самым посещаемым писателями местом: там можно было получить оплачиваемый бюллетень. Этот бюллетень относился в Литфонд, где окололитературные дамы — многие из них жёписы — выписывали квиток на оплату, и писатели отправлялись в кассу, чтобы получить заслуженные недугом рубли. Получив, литераторы шли в свой Центральный Дом на улице Воровского, где когда-то заседали московские масоны, а теперь находился известный всей творческой Москве ресторан ЦДЛ, и просаживали там заработанные болезнью деньги. Оттого, думаю, бюллетени и оплачивались щедро, что знала власть: принесут рублики обратно и потратят на водку и жюльены.
В детстве я не видел вокруг никого, кроме писателей, их жёписов и реписов. Иногда в мое детство забредали театральные режиссеры (мой отец был драматург, а мама — актриса), но они оставались гостями в нашей тщательно отгороженной от действительности жизни, и жизнь эта тянулась параллельно настоящей жизни страны, не пытаясь с нею смешаться, а подменяя ее другой — придуманной, написанной, книжной. Наша жизнь была полна литературных аллюзий, метафор и образов, и оттого другая, настоящая жизнь казалась много скучнее, бледнее, беднее. Настоящая жизнь была интересна лишь как отголосок жизни книжной, как слабое отражение мира, описанного литературой. В жизни моей семьи Тургенев продолжал жить в русской деревне, и деревня та все еще стояла у тихих речек с навсегда поселившимися в ней Хорями и Калинычами, с усадьбами, где бесконечно тянулись детство, отрочество и юность Николиньки Иртеньева и где в прудах росли кувшинки, а не квакали лягушки. Единственные лягушки, допущенные в нашу жизнь, были заколдованные царевны. И вся жизнь казалась оттого заколдованной, вечной, застывшей в ожидании новых литературных героев. Этими литературными героями должны были стать мы сами. Нас ждали постаменты.
Детство мое — а за ним и вся жизнь — могло пройти совершенно по-другому.
Мне исполнилось четыре года, когда, устав от моих бесконечных бронхитов, родители решили, что пора перестать укутывать меня шарфами и мучать банками, а нужно докопаться до причины моего кашля, и докопались: я оказался астматиком. После разных обследований и осмотров врачи посоветовали увезти меня из Москвы: ребенку необходим морской климат, сообщили они родителям. Их рекомендация носила чисто теоретический характер, поскольку кто же поедет из Москвы в морской климат? Да и куда?
Куда, однако, нашлось: аул Головинка под Сочи, в устье реки Шахе, впадающей в Черное море на окраине поселка. Меня привезли туда ранним июнем, мама сняла две комнаты у черкесской семьи и оставила меня с бабушкой Лией. В августе бабушку Лию сменили приехавшие в отпуск родители, а в сентябре им на смену приехала другая бабушка — Соня.
Так — с несущими вахту родственниками — я прожил в Головинке до школы, проводя там восемь—десять месяцев в году и уезжая в Москву на Новый год и в июне, чтобы отправиться с родным писательским детским садом в летний лагерь в Малеевке, где пятилетние дети обсуждали, какими тиражами печатаются их родители. «Чтобы не отставал от жизни, — говорила мама. — А то совсем одичал». Папа звал меня «кавказский пленник».
На фото: Середина 50-х годов прошлого века. Советские писатели на фоне знаменитого Дома Творчества в подмосковной Малеевке.
Отвратительные мужья: как великие русские писатели портили жизнь своим вторым половинам
Когда мы вспоминаем знаменитых людей прошлого, в памяти всплывают великие дела и памятники, рядом с которыми чувствуешь себя маленьким и ничтожным. Если это кого-то утешит — для современников эти гиганты были обычными людьми, и почти наверняка про самого важного и гениального человека кто-нибудь да думал: «Боже, какой же он козел». Особенно те, кто ближе всех и кого проще ранить: семья и любимые.
Отвратительные Мужики рассказывают о нескольких гениях русской литературы с непривычного ракурса — с точки зрения их жен, кому эти парни в промежутках между созданием шедевров попортили немало нервов. И истории этих женщин подчас впечатляют больше любой античной трагедии.
Софья Берс (Толстая)
Про сложные отношения Льва Толстого с семьей мы частично писали в в отдельной статье, посвященной писателю, но его супруга Софья Андреевна пережила столько, что заслуживает отдельной истории. Несмотря на то, что Толстой и его жена любили друг друга искренне и, насколько можно судить, верно — несмотря на то, что до свадьбы граф регулярно соблазнял крестьянок-служанок и ходил к шлюхам — и они прожили в браке 48 лет, писатель натворил столько ошибок, что хватит на небольшой список «Как быстро превратить жизнь жены в ад»:
Когда они поженились в 1862 г., Толстой был на 16 лет старше своей 18-летней избранницы и разгульное прошлое мужа, мягко говоря, шокировало благонравную девушку. Ее можно было понять: там он, например, писал о том, как невероятно влюбился в крестьянскую девку в Ясной Поляне, которая потом от него родила бастарда. «…Все то нечистое, что я узнала и прочла в прошлых дневниках Льва Николаевича, никогда не изгладилось из моего сердца и осталось страданием на всю жизнь», — писала она.
Заменив всех женщин одной Софьей, Толстой использовал ее по максимуму для удовлетворения мужских нужд — и для деторождения, поскольку только дети, с точки зрения писателя, оправдывали мерзкий грех соития (без которого, он, впрочем, не мог существовать и очень тяготился). «Из тринадцати детей, которых она родила, — писал сын Толстых Илья, — она одиннадцать выкормила собственной грудью. Из первых тридцати лет замужней жизни она была беременна сто семнадцать месяцев, то есть десять лет, и кормила грудью больше тринадцати лет…».
Толстой стал безоговорочно главной звездой русской литературы в 1870-х, после публикаций «Войны и мира» и «Анны Карениной», но со временем преисполнился презрением к своим хитам, уделяя больше внимания педагогике, философии, и, конечно, нравственному спасению человечества через аскетизм, мирную анархию и любовь к ближнему. Работа забирала все время, и чем дальше, тем меньше Толстой обращал внимание на хозяйство, имение в Ясной Поляне и материальную сторону жизни семьи с девятью детьми.
Когда в 1884 г. жена, пытаясь сверстать семейный бюджет, прислала Толстому список расходов, по которым надо платить каждый месяц, он ответил снисходительно: «Не могу я, душенька, не сердись, приписывать этим денежным расчетам какую бы то ни было важность». Звучит неплохо, но кто-то все равно должен был платить по счетам и обеспечивать семью, и все эти обязанности легли на плечи Софьи. Разумеется, жену это очень бесило.
А позже, когда Толстой прослыл великим учителем жизни, и в Ясную Поляну потянулись визитеры со всех концов Руси, в том числе попрошайки и вообще мутный люд, жизнь графини вообще превратилась в ад: видеть-то все хотят мужа, а следить за порядком приходится тебе. Не зря Софья писала: «Хозяйство — это борьба за существование с народом» и «Он мне гадок со своим народом…».
Это не значит, что семейная жизнь Толстых была беспросветным адом: все же супруги любили друг друга, о чем свидетельствуют сотни нежных писем друг к другу, а первые 15 лет брака, пока Толстой еще не предпочел думы о всем мире проблемам своей семьи, вообще вышли очень счастливыми. Но дальше начался мрачный период, закончившийся общей катастрофой: в 1910 г. умирающий Толстой бежал из Ясной Поляны, где сходил с ума от ощущения контроля со стороны жены, и умер через 10 дней на железнодорожной станции. Возможно, жизнь обоих выдающихся людей — а Софья и в уме, и в силе личности если и уступала своему супругу, то незначительно, — была бы куда легче, если бы они могли развестись и начать все с начала, а не мучать друг друга безостановочно.
Анна Сниткина (Достоевская)
Казалось бы, Достоевский, создавший целую вереницу мрачных миров и безнадежных героев, должен быть еще более ужасен в быту, чем его главный конкурент за звание лучшего русского романиста. Но это не так: у второй жены писателя Анны (первый брак был неудачным, и супруга рано умерла), с которой он счастливо прожил 14 лет до своей смерти в 1881 г., остались очень теплые впечатления о жизни с Достоевским — несмотря на терзавшую его эпилепсию и игровую зависимость. Впрочем, и ей пришлось пережить немало неприятного из-за сложной натуры Федора Михайловича.
«Глубокая жалость невольно закрадывалась в мое сердце при его рассказах о тяжелых обстоятельствах, из которых он, по-видимому, никогда не выходил, да и выйти не мог», — писала Анна о своих первых впечатлениях от Достоевского, к кому она пришла на работу стенографисткой. Некоторые из этих обстоятельств затронули и ее жизнь. Когда они познакомились, на Достоевском висели многочисленные долги, унаследованные от родственников, и ему приходилось писать поденщину, не особо заботясь о качестве текстов. Эпилептические припадки были мучительны — во время них писатель резко терял сознание и кричал от боли.
Но хуже всего была игровая зависимость. Достоевский на момент женитьбы уже знал, что у него проблемы с рулеткой, и в порыве азарта он проигрывается в прах, но все-таки во время медового месяца в Германии и Швейцарии решил попытать счастья. Анна не противилась, наоборот, уверяла мужа, что ничего плохого из этого не будет, о чем впоследствии пожалела. Как и многие зависимые от игры, Достоевский был уверен, что знает «метод», который позволяет наверняка выигрывать, но в итоге прогорал раз за разом. «Не прошло недели, как Федор Михайлович проиграл все наличные, и тут начались волнения по поводу того, откуда их достать, чтобы продолжать игру. Пришлось прибегнуть к закладам вещей. Но и закладывая вещи, муж иногда не мог сдержать себя и иногда проигрывал все, что только что получил за заложенную вещь», — вспоминала Анна.
Скоро она поняла, что у мужа настоящая зависимость, сродни психическому заболеванию. Когда они жили в Баден-Бадене в 1869 г., ей приходилось просить свою мать выслать деньги, но Федор Михайлович проигрывал и их, каждый раз плача, падая на колени перед женой и проклиная себя. «Это не простая слабость воли, а всепоглощающая человека страсть, нечто стихийное, против чего даже твердый характер бороться не может», — оправдывала супруга Достоевского, но можно представить, как мучительно ей было видеть мужа и великого писателя (его фанаткой она была еще до знакомства) в таком состоянии.
Анна Сниткина с детьми
Надо отдать должное семье Достоевских: Анна не взрывалась, терпеливо поддерживала мятущегося писателя и, как могла, отвлекала его от игорного стола, заменяя психолога. Он, в свою очередь чувствуя глубокую благодарность, сделал все, чтобы побороть игорную зависимость, и ему это удалось. Последний раз он играл в 1871 г., традиционно проигрался и полностью завязал.
Вообще, несмотря на все проблемы Достоевского, история его брака с Анной Сниткиной вышла скорее счастливой для обоих. Супруги пережили и бедность, и смерти двух детей в младенчестве, и другие испытания, доказав, что взаимная поддержка и искренняя любовь, как это ни банально, — лучшее лекарство от любых жизненных проблем и личностных заскоков. Последний роман «Братья Карамазовы», который многие считают вершиной его творчества, Достоевский посвятил именно Анне.
Любовь Менделеева (Блок)
Дочь того великого химика, Любовь Блок-Менделеева своей семейной жизнью (подробно описанной в мемуарах) доказала: нормальным женщинам для сохранения психического здоровья лучше не связываться с тонко чувствующими поэтами, одержимыми культом Прекрасной Дамы. Александр Блок, этакий Изможденный Белый Герцог русской поэзии, вполне искренне любил будущую жену еще со времен их первых встреч, когда оба были подростками. Но любовь Блока была специфической: например, он уже после свадьбы целый год наотрез отказывался заниматься с женой сексом.
Пунктик поэта насчет соития был не таким, как у Толстого, но еще более обидным для супруги. Блок не имел ничего против секса, но искренне считал, что он опорочит его чистое чувство к Прекрасной Даме, которой для него и была Любовь. Поэтому он спал с другими женщинами, включая проституток, но только не с ней.
Потом бойкая Менделеева все же убедила его несколько отойти от рыцарских идеалов, но на протяжении всего супружества они в основном изменяли друг другу, при этом честно рассказывая о своих романах на стороне. «Я потом легко отдавала дань всем встречавшимся влюбленностям — это был уже не вопрос, курс был взят определенный, парус направлен, и дрейф в сторону не существенен», — говорила сама Любовь. Автор «Незнакомки» и «Двенадцати» формулировал еще более афористично: «В моей жизни были всего две женщины — Люба и все остальные».
«Несомненно, вся семья Блока и он были не вполне нормальны», — трезво оценивала ситуацию уже овдовевшая Любовь в мемуарах, которые Анна Ахматова обозвала «порнографическими» (Ахматова вообще не любила жену Блока, называя ее вставшим на ноги бегемотом). Роман и совместная жизнь Александра и его жены, со сложными многоугольниками отношений, смешивала любовь и раздражение, конфликты и нежность в пряный коктейль, возможный только в Серебряном веке. С одной стороны, красиво, с другой, очень мучительно для всех участников. Оборвалось все резко, когда Блок умер еще молодым, в 40 лет, в 1920 г. «Прекрасная Дама» Любовь Блок-Менделеева прожила еще 19 лет, но замуж второй раз так и не вышла.
Вера Муромцева (Бунина)
В отличие от Блока, которого, как и почти всех коллег по литературному цеху, Бунин считал бездарностью, автор «Жизни Арсеньева» и «Окаянных дней» был прагматичен и напрочь лишен сложных психологических закидонов на тему секса — почитайте те же «Темные аллеи», чтобы оценить искушенность. Но мучить свою преданную жену Веру это ему не мешало.
Щеголь-дворянин, излучающий аристократическое презрение ко всему простому и обыденному, Бунин был уверен, что главное топливо для творчества — несчастья. После встречи с Верой Муромцевой, которая станет ему второй женой фактически с 1907 г. (хотя обвенчаются они только в 1922-м), он обронил: «Поэт не должен быть счастлив, должен жить один, и чем лучше ему, тем хуже для писания. Чем лучше ты будешь, тем хуже…». Вера, смеясь, ответила, что постарается быть как можно хуже, но в итоге всю их жизнь источником конфликтов и травм, конечно, был муж.
Вера, не задумываясь, жертвовала ради мужа всем, проглатывала страдания, вызванные романами Бунина на стороне, которые тот даже не особо скрывал. Для жены он был гением, человеком, неподсудным обычным нормам морали, и она изо всех сил старалась не ревновать, хотя дневники и воспоминания указывают, что это было нелегко, особенно когда уже в эмиграции во Франции он познакомился на пляже с молодой писательницей Галиной Кузнецовой, влюбился, закрутил роман и привел ее жить вместе с семьей. «Ян сошел с ума на старости лет. Я не знаю, что делать!», — сетовала Вера, но терпела и со временем даже подружилась с наивной и добродушной Галиной, которая была больше чем в два раза младше ее мужа.
«Я вдруг поняла, — писала Бунина в своем дневнике, — что не имею даже права мешать Яну любить, кого он хочет, раз любовь его имеет источник в Боге. Пусть любит Галину… только бы от этой любви ему было сладостно на душе…». Как это всегда бывало со сложными творческими натурами и их спутницами/спутниками жизни в XIX-XX веках: звучит возвышенно, но суть — абсолютно нездоровые отношения, где кто-то (и чаще женщина) выступает жертвой.
Сам Бунин к жене, конечно, испытывал теплые чувства, но воспринимал как собственность. «Любить Веру? Как это? Это все равно, что любить свою руку или ногу», — выдал он в разговоре с Ириной Одоевцевой. Эгоизм вообще был присущ этому, мягко говоря, неоднозначному человеку: его коллега по эмиграции и писательству Вера Берберова вспоминала, как во время Второй мировой войны, когда все жили впроголодь, и она с трудом наскребла денег купить колбасы на 12 бутербродов (праздновала день рождения), нобелевский лауреат Бунин пришел раньше всех, посмотрел на бутерброды, и неторопливо сожрал все 12 кусков колбасы, оставив остальным серый хлеб. Чуть менее титулованный и эстетичный нахал мог бы за такое и в морду получить.
Впрочем, жизнь и так достаточно потрепала Бунина: до смерти жил на чужбине, в постоянном безденежье даже после Нобелевки. Молодая Галина Кузнецова, кстати, ушла от него к лесбиянке. А преданная Вера осталась, и главный писатель русской эмиграции умер у нее на руках в 1953 г.
Татьяна Лаппа (Булгакова)
Поженились они рано: Булгакову в 1913 г. было 22, его жене 20. Вскоре началась Первая мировая война, врача Булгакова отправили на фронт, Татьяна поехала ним, работала сестрой милосердия, как вспоминала позже, «держала ноги, которые он ампутировал». Войну пережили вместе, вместе же отправились в 1916 г. в Смоленскую губернию, где Булгаков по-прежнему работал врачом, леча крестьянские хвори. Однажды привезли младенца, заболевшего дифтеритом, и чтобы спасти его, Булгаков разрезал горло, вставил в него трубку и отсасывал дифтеритные пленки, рискуя заразиться. Ввел себе вакцину (очень болезненную) и, чтобы как-то утихомирить страдания, начал принимать морфий. Быстро привык и превратился в настоящего наркомана.
Он женился снова, на Любови Белозерской, но постарался сохранить с бывшей женой хорошие отношения. Ничего не получилось — по понятным причинам Лаппа очень обиделась на Булгакова и однажды выгнала вон. Он жил, писал, был женат еще дважды, болел, страдал от давления советской власти, создавал свое главное произведение без надежды на публикацию, и умер в 1940 г. в 48 лет. Татьяна пережила его на 42 года.
Страшные тайны великих писателей — абъюз, наркомания, педофилия
Эдуард Успенский
Не одно поколение выросло на детских рассказах писателя Эдуарда Успенского. «Крокодил Гена и его друзья», «Дядя Федор, пес и кот», «Гарантийные человечки» (по этому рассказу снят мультфильм «Фиксики») – все эти произведения любят как дети, так и взрослые.
Никто не мог поспорить с величием Эдуарда Успенского. Уход писателя из жизни стал трагедией для страны.
Однако всё изменилось в один миг. Несколько недель назад дочь сказочника Татьяна Успенская послала в газету «Собеседник» открытое письмо, в котором обвинила отца в насилии и жестокости. Поводом для такого признания стало решение назвать премию для детских писателей именем Успенского, чему Татьяна попыталась помешать.
Признание дочери вызвало скандал и многочисленные комментарии близких друзей и родственников писателя. Бывшая жена драматурга Элеонора Филина подтвердила слова Татьяны. Женщина рассказала, что и она, и дети подвергались нападкам и избиениям со стороны Успенского.
Были и те, кто оправдывал поведение писателя. Борис Грачевский и Григорий Остер посчитали литературные заслуги Успенского весомее его злодеяний.
К слову, премия всё же была названа именем писателя.
Норман Мейлер
Знаменитый американский писатель Норман Мейлер наиболее известен своим романом о Второй мировой войне «Нагие и мертвые». Также мужчина был талантливым журналистом и кинорежиссером.
Однако в жизни писателя случались и чудовищные моменты. Например, однажды на благотворительном вечере Норман Мейлер был расстроен отсутствием некоторых приглашенных. Журналист перебрал с алкоголем и затеял драку с гостями. Супруга драматурга попыталась унять его, но Мейлер разозлился и ударил ее дважды ножом в грудь.
Врачам удалось спасти супругу Нормана. После происшествия писателя на некоторое время отправили в психиатрическую больницу.
Уильям Голдинг
Многие знают Уильяма Голдинга как автора романа «Повелитель мух». В произведении он обличает человеческую жестокость, пороки и слабости, поднимает тему нравственности и человечности.
Несмотря на то что Голдинг понимал природу человека и осуждал поступки общества в своем романе, сам он был не лучшим примером для подражания.
В своих мемуарах американский писатель признался в педофилии. В восемнадцатилетнем возрасте юноша пытался изнасиловать 15-летнюю девушку, свою первую любовь. Однако, когда она начала биться и кричать, Голдинг очнулся и отпустил жертву.
Также известно, что после окончания университета писатель устроился работать школьным учителем. Тяга к жестокости не отпускала драматурга. Уильям не раз проводил опыты над своими учениками и стравливал их.
Ужасная натура мучила писателя, но он не мог ей противостоять. До конца своих дней Уильям Голдинг считал себя монстром.
Иван Бунин
Великий русский писатель Иван Алексеевич Бунин – нобелевский лауреат, талантливый поэт и переводчик. Однако были у его жизни и темные стороны.
Бунин был женат на Вере Муромцевой, которая вместе с ним пережила многие невзгоды – миграцию, бедность. Но поэт не ценил жертвенность супруги и заводил романы на стороне один за другим. Вера страдала, но боялась возразить гению. Одной из любовниц Бунина стала Галина Кузнецова – девушка, которая была на 30 лет младше писателя.
Любовники страдали от разлуки, поэтому Бунин принял чудовищное решение – перевез любовницу жить к себе в дом. Супруге Бунин объяснил, что Галина – его ученица. Жена понимала, что это – обман, но ей пришлось принять девушку и скрывать свои душевные переживания.
«Счастливая жизнь» Бунина прервалась, когда Галина нашла себе новое увлечение – она влюбилась в оперную певицу Маргу Степун. Поэт тяжело переживал расставание, однако в военные годы Галина вернулась, причем со своей избранницей. Дом Веры и Ивана Бунина стал пристанищем еще для двух женщин.
Михаил Булгаков
Михаил Афанасьевич Булгаков написал всемирно известный роман «Мастер и Маргарита» и вложил в него много поучительных мыслей. «Злых людей нет на свете, есть только люди несчастливые», – писал автор.
Однако несмотря на глубокое понимание мира и человеческих пороков, сам Булгаков вполне мог предстать перед Воландом.
Первая жена писателя Татьяна Лаппа достаточно настрадалась за годы совместной жизни. Во время войны Булгаков работал врачом. В этот период он начал употреблять морфий для облегчения аллергии на антидифтерийную сыворотку.
Татьяна не сдавалась и в конечном счете помогла Булгакову справиться с зависимостью. Но через некоторое время брак распался из-за новой любви писателя.
Лев Толстой
Как и произведения двух предыдущих героев, романы Льва Николаевича Толстого запали нам в душу ещё в школе. Из них мы узнавали, что такое настоящая дружба, любовь и семья. Однако смог ли гений следовать своим идеалам по жизни?
По правде говоря, семье Толстого приходилось мириться с тяжёлым характером писателя. Больше всего доставалось супруге — Софье Берс. Автор «Войны и мира» держал жену в полной изоляции от внешнего мира. Она одна следила за хозяйством — вела бухгалтерию, растила детей, убирала дом, переписывала от руки труды Толстого.
Виктор Гюго
Французский писатель Виктор Гюго, подаривший нам романы «Собор Парижской Богоматери» и «Отверженные», как и другие герои нашей статьи, отличался жестокостью.
Будучи женатым человеком, писатель завёл любовницу — Жюльетту Друэ. Можно предположить, что снова все страдания пришлись на долю жены, однако досталось и любовнице.
Писатель страшно ревновал девушку и фактически запер ее в доме, где она прожила 50 лет затворницей. «Никто не имеет права бросить в вас камень, кроме меня», – говорил своей пленнице Гюго. Писатель выделял девушке небольшие суммы денег, которых хватало только на еду.
Помимо жены и Жюльетты у автора было еще много других женщин.
Фото: Вадим Тараканов/ТАСС, Legion-Media