О счастливой жизни
(1) Все люди хотят жить счастливо, брат мой Галлион, но они смутно представляют себе, в чем заключается счастливая жизнь. А достигнуть последней в высшей степени трудно. Если человек собьется с пути, он уходит от счастья тем дальше, чем больше он увлекается погоней за ним: когда путь ведет в противоположную сторону, поспешность и служит причиною еще большего удаления от конечного пункта. Поэтому мы должны прежде всего наметить себе цель своих стремлений, затем тщательно выбрать средства к скорейшему достижению ее, а потом уже в пути, если только он будет правилен, мы будем соображать, как велика наша ежедневная успешность и насколько мы приблизились к тому идеалу, к которому нас влечет естественный порыв. (2) Пока мы суетливо бродим без проводника, прислушиваясь к шумихе вздорных криков, манящих нас к разным соблазнам, жизнь пропадает даром среди заблуждений, а она коротка даже в том случае, если мы день и ночь будем заботиться о своем духовном развитии. Итак, мы должны решить, к чему и как нам стремиться; нам нужен также опытный проводник, знакомый с тою областью, в которую мы намерены вступить, потому что в данном случае дело обстоит не так, как в остальных путешествиях, где нас предохраняет от ошибок возможность воспользоваться какой-нибудь тропинкой или обратиться за разъяснениями к жителям. Здесь же самый торный, самый многолюдный путь оказывается наиболее обманчивым. (3) Главнейшая наша задача должна заключаться в том, чтобы мы не следовали, подобно скоту, за вожаками стада, чтобы мы шли не туда, куда идут другие, а туда, куда повелевает долг. Величайшие беды причиняет нам то, что мы сообразуемся с молвой и, признавая самыми правильными те воззрения, которые встречают большое сочувствие и находят много последователей, живем не так, как этого требует разум, а так, как живут другие. (4) Вот откуда эта непрерывно нарастающая груда жертв заблуждений! Когда во время крупного поражения происходит всеобщая давка, никто не падает так, чтобы не увлечь за собою другого, находящиеся же впереди причиняют гибель следующим за ними: точно такие же явления можно наблюдать на каждом шагу и в жизни. Никто не заблуждается только во вред себе, но всякий бывает причиною и виновником чужого заблуждения. Зря примыкать к идущим впереди опасно, а между тем, когда возникает вопрос о смысле жизни, люди никогда не рассуждают, а всегда верят другим, так как всякий более склонен верить, чем рассуждать. Поэтому распространяющееся преемственным путем недоразумение сбивает нас с толку и повергает в бездну бедствий, где мы погибаем жертвой чужих примеров. Мы спасемся, если только отрешимся от стадного чувства: (5) народ относится теперь враждебно к разуму, упорствуя в своем пагубном заблуждении. Аналогичные случаи встречаются и на избирательных собраниях: когда непостоянная толпа отворачивается от своих прежних любимцев, те же самые лица, которые провели их в преторы, удивляются, что они могли подать свои голоса за таких недостойных кандидатов. Одно и то же мы то одобряем, то осуждаем. Так бывает со всяким приговором, опирающимся на большинство мнений.
А ты видишь, в каком позорном и пагубном рабстве будет находиться тот, на кого попеременно будут оказывать свое влияние удовольствия и страдания, деспотические силы, действующие крайне произвольно и необузданно. V. Поэтому нужно себя поставить в независимое от них положение, а его создает не что иное, как равнодушие к судьбе. Тогда осуществится вышеуказанное неоценимое благо — спокойствие и возвышенность духа, чувствующего свою безопасность; с исчезновением всяких страхов наступает вытекающая из познания истины великая и безмятежная радость, приветливость и просветление духа. Все это будет для него усладой не потому, что это блага, а потому, что это плоды находящегося в нем самом добра. (1) Раз уже я расщедрился на определения, то счастливым можно назвать того, кто, благодаря разуму, не ощущает ни страстного желания, ни страха. Впрочем, камни и животные также свободны от страха и печали, однако никто не назовет их на этом основании счастливыми, так как у них нет сознания счастья. (2) В таком же положении находятся те люди, которых природное тупоумие и отсутствие самосознания понизило до уровня грубых скотов. Между такими людьми и животными нет никакой разницы, так как последние совершенно лишены разума, а первые, обладая помраченным рассудком, изощряются к собственному вреду в гнусностях. Человек, не имеющий понятия об истине, никоим образом не может быть назван счастливым. (3) Следовательно, жизнь — счастлива, если она неизменно основывается на правильном, разумном суждении. Тогда дух человека отличается ясностью; он свободен от всяких дурных влияний, избавившись не только от терзаний, но и от мелких уколов: он готов всегда удерживать занятое им положение и отстаивать его, несмотря на ожесточенные удары судьбы. (4) Что же касается удовольствий, то, хотя бы они окружали нас со всех сторон, вкрадывались всеми путями, ласкали душу своими прелестями и расточали перед нами все новые соблазны, чтобы привести в возбужденное состояние все наше существо или только отдельные органы, — никто из смертных, будь у него еще хоть капля человеческого достоинства, не пожелает день и ночь метаться в судорогах страсти и, позабывши о душе, жить исключительно интересами своей плоти.
(2) К этому следует присовокупить, что удовольствия встречаются даже в самой позорной жизни, между тем как добродетель вообще не допускает порочной жизни, и что некоторые несчастны не вследствие отсутствия удовольствий, а, напротив, из-за избытка их. Ничего подобного не было бы, если бы удовольствие составляло неотъемлемую часть добродетели. В действительности же последняя часто не сопровождается удовольствием, да она никогда и не нуждается в нем. (3) Что же вы сопоставляете не только несходные, но даже противоположные элементы? Добродетель — это нечто величественное, возвышенное, царственное, непобедимое, неутомимое, удовольствие же — нечто низкое, рабское, немощное, преходящее, караулящее и гнездящееся в непотребных местах и трактирах. Добродетель встретишь в храме, на форуме, в курии; она на передовом посту защищает городские стены; она покрыта пылью; у нее загорелое лицо и мозолистые руки. Напротив, удовольствие чаще скрывается и ищет мрака; оно шныряет около разного рода бань и мест, боящихся эдила 1 ; оно изнежено и слабосильно; от него пахнет вином и благовонной мазью, оно бледно или нарумянено, на нем отвратительные следы косметических средств. (4) Высшее благо вечно, неистощимо, оно не вызывает ни пресыщения, ни раскаяния, так как правильный образ мыслей не допускает заблуждения; он не ставит человека в необходимость негодовать на принятые решения и отменять их, так как всегда руководствуется основательными соображениями; удовольствие же погасает в момент наибольшего восторга. Да и роль его ограничена: оно быстро исполняет ее; затем наступает отвращение, и после первого увлечения следует апатия. Вообще никогда не бывает устойчивым явление, отличающееся стихийностью движения. Таким образом, и не может быть ничего прочного в том, что проходит мигом и в самом процессе своего осуществления обречено на гибель. Достигши кульминационного пункта, оно прекращается, неминуемо клонясь уже с самого начала к своему концу.
(1) Итак, истинное счастье заключается в добродетели. Какие же руководящие указания она даст тебе? — Прежде всего ты не должен считать благом или злом того, что не будет результатом добродетели или порока; затем ты должен оставаться непоколебимым и при встрече с тем злом, которым сопровождается добродетель; наконец, по мере сил, ты должен уподобляться Богу. (2) Что же она сулит тебе за такой образ действий? — Громадные и достойные божества преимущества. Ты избавишься от всякого принуждения, ни в ком не будешь нуждаться; будешь свободен, безопасен, огражден от потерь; ни одно предприятие твое не окажется напрасным, у тебя не будет препятствий. Все будет совершаться согласно твоему предположению: возможность неблагоприятных, неожиданных, нежелательных для тебя обстоятельств будет совершенно исключена. — (3) Значит, добродетель оказывается достаточной для счастливой жизни? — А почему бы ей при ее совершенстве и божественных качествах и не быть достаточной? Она заключает в себе для этого даже слишком много данных. Действительно, какой недостаток может ощущать человек, поборовший в себе всякие желания? К чему внешние блага тому, кто сосредоточил в себе все свое достояние? Но, как бы велика ни была успешность стремящегося к добродетели человека, последний все-таки нуждается в некоторой снисходительности судьбы, пока он подвизается на земном поприще, пока он не освободится от своих уз, от всяких смертных оков. Какая же разница между таким человеком и остальными людьми? — А та, что одни легко привязаны, другие крепче прикованы, а третьи скованы так, что не могут пошевельнуться. Человека, поднявшегося на значительную высоту по пути к духовному совершенству, цепи не стесняют: он, правда, еще не свободен, но пользуется уже правами свободного.
— Да ведь в этом лукавые люди, заклятые враги праведников, упрекали Платона, упрекали Эпикура, упрекали Зенона.
Если сравнить обоих Катонов, то Катон Младший в большей степени превосходил богатством своего прадеда, чем сам он уступал Крассу. Если бы ему достались еще большие средства, то он не отказался бы от них, (4) так как мудрец не считает себя недостойным случайных милостей судьбы. Он не любит богатства, но предпочитает его бедности; он не открывает перед ним своего сердца, но впускает его в свой дом; он не отрекается от имеющегося у него богатства, но удерживает его, желая предоставить большие средства в распоряжение добродетели.
(1) А разве можно сомневаться, что в богатстве мудрец находит больше средств к духовному развитию, чем в бедности, где вся добродетель заключается в сохранении непреклонности и бодрости, тогда как богатство открывает обширное поприще для воздержания, щедрости, аккуратности, распорядительности, великолепия. (2) Мудрец не станет смотреть на себя с презрением, хотя бы он был крошечного роста; однако ему было бы приятнее быть высоким и стройным; точно так же, несмотря на тщедушие и потерю одного глаза, он будет чувствовать себя здоровым; тем не менее он предпочел бы быть силачом. При этом он не будет забывать, что сосредоточенная в нем духовная сила значит больше, чем физические качества. Со слабым здоровьем он будет мириться, желательным же будет признавать цветущее. (3) Хотя некоторые преимущества в сущности незначительны и потеря их не может отразиться гибельно на высшем благе, однако они отчасти содействуют той постоянной веселости, которая порождается добродетелью. Богатство так настраивает и развеселяет мудреца, как моряка радует попутный ветер, как приятны хорошая погода и во время зимней стужи солнцепек. (4) Далее, кто из мудрецов, я разумею стоиков, считающих добродетель единственным благом, станет отрицать, что даже так называемые безразличные предметы заключают в себе некоторую ценность и что одни из них заслуживают предпочтения перед другими.
Одним из них придается некоторое значение, другим — большое. Во избежание ошибок прими к сведению, что богатство принадлежит к предпочтительным предметам. (5) Ты скажешь: « Зачем же ты издеваешься надо мной, когда богатство играет у тебя такую же роль, как и у меня? » — Хочешь знать, отвечу я, какая разница в наших отношениях к нему? Если у меня пропадет богатство, моя потеря ограничится только им; если же ты лишишься его, то ты не сможешь прийти в себя, чувствуя, что в твоем существе образовалась пустота; в моих глазах богатство имеет некоторое значение, в твоих — величественное; я — господин богатства, ты же — его раб.
(1) Перестань же требовать от философов безденежья, так как никто не обрекал мудрости на бедность. Философ может иметь большие материальные средства, но они ни у кого не отняты и не обагрены чужой кровью; он приобрел их, никого не обижая и не прибегая к грязной наживе; расходование их так же честно, как и поступление, и никто, кроме завистников, не станет по ним вздыхать. Как бы ты их ни увеличивал, они останутся безупречными: в них, правда, много таких драгоценностей, на которые всякий зарится, но никто не мог бы найти в их составе моей собственности. (2) Не отказываясь от щедрот судьбы, мудрец не будет гордиться честно приобретенным имением и не будет его стыдиться. Впрочем, у него будет повод к гордости, если он, открывши свой дом и допустивши к своему добру сограждан, сможет сказать: « Пусть каждый возьмет то, в чем он признает свою собственность! » Каким великим человеком, каким богачом в лучшем смысле этого слова он будет, если после этого у него останется столь же большое имущество! Я хочу сказать: если он без риска и спокойно разрешит народу произвести у себя обыск, если никто не найдет у него предмета, на который можно было бы изъявить притязание, он вправе смело и открыто признавать себя богачом. (3) Мудрец не пустит к себе в дом ни одного денария 25 нечистого происхождения, но он не отвергнет богатства, являющегося даром судьбы и плодом добродетели, и не закроет перед ним своей двери. Да и на каком основании он мог бы отказать ему в удобном помещении? Пусть оно пожалует погостить у него! Он не будет хвастать им, но и не будет скрывать его: первое свидетельствовало бы о скудоумии, а второе — о робости и мелочности человека, воображающего, что он хранит в кармане невесть какое добро. Мудрец, как я сказал, не вышвырнет богатства из своего дома. (4) В противном случае ему пришлось бы сказать, что богатство бесполезно или что он не умеет им пользоваться. Как даже в случае возможности совершать путь пешком он все-таки предпочтет ехать в экипаже, так, несмотря на примирение с бедностью, он охотно согласится быть богатым, если это окажется для него достижимым. Он будет владеть богатством, считая его маловажным и мимолетным достоянием и не позволяя, чтобы оно причиняло вред кому-нибудь другому или ему самому. (5) Он будет дарить… Чай, навострили уже уши? Держите карман пошире! Он будет дарить хорошим людям или тем, которых сможет сделать таковыми. Он будет дарить с величайшей осмотрительностью, выбирая наиболее достойных, так как он помнит о необходимости отдавать себе отчет как в расходах, так и в доходах. Он будет дарить по вполне уважительным соображениям, потому что неудачный дар принадлежит к числу постыдных потерь. Его карман будет доступен, но не дыряв: из него много выйдет, но ничего не выпадет.
(1) Ошибается тот, кто предполагает, что дарить легко. Это крайне трудная задача, если только человек благотворит планомерно, а не сорит деньгами без разбора и по прихоти. Одного я задабриваю, другому возвращаю долг; одного я выручаю, другому даю из сострадания. Этому я оказываю помощь, так как он заслуживает того, чтобы его спасти от разорения и бедности. Некоторым я не дам, хотя бы они терпели нужду, потому что последняя не прекратится, несмотря на мое вспомоществование; одним я предложу пособие, а другим даже навяжу его. Я не могу быть в этом отношении небрежным: ведь никогда я не выдаю больше ссуд, чем в то время, когда я дарю. — (2) « Как? ты, — говорит мой противник, — даришь с тем, чтобы получить обратно? » — Совсем нет! но с тем, чтобы не потерять. Мы должны дарить таким людям, которые были бы в состоянии возвратить полученное, хотя этого и не следует от них требовать. Пусть благодеяние уподобляется глубоко зарытому кладу, который можно достать в случае крайней необходимости. (3) А какое обширное поприще представляет для благотворительности самый дом богатого человека! Кто, в самом деле, станет распространять свою щедрость только на римских граждан? Природа повелевает мне приносить пользу людям, а рабы ли они или свободные, благородного ли происхождения или вольноотпущенники, дарована ли им свобода с соблюдением надлежащих формальностей или упрощенным способом, в присутствии друзей, — совершенно безразлично. Случай благотворительности представляется везде, где только есть человек. Мудрец может раздавать деньги даже в стенах своего дома, проявляя щедрость, которая называется liberalitas не потому, что на нее имеют право свободные люди, а потому, что она исходит из свободного сердца. Мудрец никогда не навязывает своих щедрот порочным и недостойным людям, но, с другой стороны, милосердие его, никогда не истощаясь, бьет полным ключом всякий раз, как найдется достойный его человек.
(1) Что же это значит? Так как мы согласны в том, что обладание богатством допустимо, то выслушайте, почему я не причисляю его к благам и чем отличается мое отношение к нему от вашего.
Посели меня в богатейшем доме, где золото и серебро в обыденном употреблении, — все же я не стану зазнаваться из-за обстановки, принадлежащей, правда, мне, но чуждой моему внутреннему существу. Отведи меня на Свайный мост 26 и поставь среди нищих — все-таки я не буду презирать себя из-за пребывания в обществе людей, протягивающих руку за милостыней, так как не иметь куска хлеба — сущий пустяк для того, кто не лишен возможности умереть. Но тем не менее я предпочитаю великолепный дом упомянутому мосту.
(3) Пусть ежедневно все исполняется по моему желанию, пусть за прежними благодарственными празднествами следуют все новые — все же это не вызовет во мне чувства самодовольства. Замени эти благоприятные обстоятельства противоположными. Пусть со всех сторон обуревают мою душу потери, печаль и различные невзгоды, пусть вообще ни один день не проходит у меня без какого-нибудь огорчения — все-таки я не стану из-за этого считать себя несчастным среди величайших бед, не стану проклинать ни одного дня, так как мною приняты меры к тому, чтобы ни один день не был для меня горестным. Но тем не менее я предпочитаю сдерживать порывы радости, чем подавлять в себе чувство горести.
(1) Но вы этого не понимаете, да и выражение лица у вас не соответствует вашему положению. Так бывает часто с людьми, у которых дом в трауре, а они сидят в цирке или театре, не зная о своем несчастии. Но, глядя вдаль с высоты, я вижу, какая гроза или надвигается на вас и разразится немного позже, или настолько приблизилась, что готова уничтожить вас и ваше достояние. Да и теперь, хотя вы смутно представляете себе это, разве не кружит вас бешено какой-то вихрь, вселяя в вас отвращение и стремление к одним и тем же предметам и то поднимая вас высоко вверх, то низвергая в бездну. (Конец потерян.)
Гиленсон Б.А.:Античная литература. Древний Рим. Книга 2
Глава XV. Сенека
Глава XV. Сенека
1. Жизненный путь. 2. Философские сочинения. 3. Драматургия
Сенека был одной из самых колоритных литературных фигур «серебряного века». В его личной судьбе отчетливо отразился драматизм эпохи. Философ, поэт, драматург, лицо, приближенное к сильным мира, он по-своему мог бы служить иллюстрацией к формуле Герцена: «История в человеке».
1. Жизненный путь.
РАННИЙ ПЕРИОД.
Луций Анней Сенека (младший) (Lucius Anneus Seneca Minor) явил пример выходца из провинции, достигшего влияния и славы в Риме. Точный год его рождения неизвестен. Детские годы прошли в италийском городе Кордубе. Семья была состоятельной, высокоинтеллигентной. Отец, Сенека старший (Seneca Major) (ок. 55 г. до н. э. – ок. 40 г. н. э.), как уже писалось, был известным ритором, автором написанного в глубокой старости труда «Образцы, отрывки и оттенки различных ораторов и риторов» (Oratorum et retorum sententin dioisiones colores) в 11 книгах, и сын пошел по стопам родителя. Но сильнее, чем красноречие, будущего писателя пленяла философия; этому способствовали отменные педагоги. Среди них был Сотион, приверженец учения Пифагора; стала философия стоицизма. В дальнейшем ее идеи Сенека станет развивать и преломлять как в специальных, так и в художественных сочинениях. Получив отменную подготовку, Сенека приезжает в Рим, выступает в судах в качестве адвоката. Позднее получает должность квестора, т. е. должностного лица, ведавшего казной и выполнявшего административные функции. Постепенно Сенека втягивается в политическую жизнь, блистает как оратор в сенате.
ССЫЛКА И ВОЗВРАЩЕНИЕ.
С этого времени в его судьбе начинаются резкие перепады. Император Калигула, человек неуравновешенный, сумасбродного нрава, претендовавший на лавры первого оратора в Риме, усматривает в Сенеке чуть ли не конкурента. Жизнь Сенеки оказалась в опасности. Тучи над головой философа отчасти рассеялись после убийства Калигулы, когда на престол был возведен не столь свирепый, как его предшественник. Но Сенеку Клавдий не любил; философу инкриминировали то, что он состоял в связи с сестрой Калигулы Юлией Ливиллой. Видимо, не последнюю роль в интригах против Сенеки сыграла жена Клавдия, Мессалина, женщина не только распутная, но и коварная. В итоге, в 41 г. Сенека сравнительно счастливо отделался тем, что был сослан на пустынный остров Корсика, где провел восемь лет.
Как и Овидий, Сенека отправлял из ссылки слезные письма, не имевшие действия. После казни Мессалины, новая, четвертая по счету ненавидевшая свою предшественницу на императорском ложе, вернула изгнанника в Рим. Получил Сенека и престижную должность претора, помощника консула. Но самым существенным оказалось то, что Агриппина выхлопотала для бывшего изгнанника место воспитателя своего сына Нерона.
При прямом участии Агриппины в 54 г. н. э. Клавдий был отравлен. На престол вступил его пасынок, сын Агриппины Нерон. Это был звездный час Сенеки, который к тому моменту имел пятилетний стаж общения с будущим императором в качестве его педагога. Сенека был незамедлительно осыпан почестями, подарками, но и сам не остался в долгу перед Нероном, своим благодетелем. Во время пышных похорон Клавдия Нерон произнес «Слово об усопшем», написанное Сенекой. Оно, в духе сложившейся обрядности, состояло из приторно-лицемерного восхваления Клавдия и тонкой лести по адресу того, кто пришел на смену усопшему.
САТИРА «ОТЫКВЛЕНИЕ».
Позднее Сенека, уже поднаторевший в дворцовых интригах, напишет, к вяшему удовольствию Нерона, злую сатиру на Клавдия, которая называлась: «Отыквление божественного Клавдия» (Divi Claudi Apocolocyntosis). Смысл названия таков.
философ при нем претерпел. Сенека в гротескном, комическом виде выставлял человеческие слабости и недостатки покойного, названного им «царем дураком», что было не совсем справедливо.
Правда, еще в детстве у Клавдия проявлялись болезненность и очевидные странности. Мать отзывалась о Клавдии в раннюю пору как об «уроде» и «самом глупом из людей». Однако Клавдий правил достаточно успешно, провел ряд полезных законов и изменений в брачном и семейном законодательстве. Не в пример своим предшественникам, избегал ненужных репрессий. Исключительное влияние приобрели при Клавдии его приближенные, вольноотпущенники. Кроме того, Клавдия бесчестила своим распутством и скандальным поведением жена Мессалина.
Многие государственные дела Клавдий перекладывал на преданных ему людей, а сам с увлечением отдавался любимому делу – написанию исторических сочинений. Это вызывало ироническое отношение окружающих.
Прославляя молодого Нерона, Сенека потешался над глупостью Клавдия, его рассеянностью, претензиями на лавры ученого, страстным увлечением греческим языком и всем эллинским. Даже разумные мероприятия Клавдия Сенека осмеивал. В итоге, в подземном царстве, где происходил суд над Клавдием, его приговаривали к бессмысленному занятию: собирать кости в стакан с пробитым дном…
СЕНЕКА И НЕРОН.
их ведение двум людям, Сенеке и Афранию Бурру, командиру преторианской гвардии. Достаточно разные, Сенека и Бурр умели ладить между собой. Сенека становится могущественным лицом, получает звание консула и, отнюдь не в духе проповедуемой им философии умеренности, накапливает огромные богатства. Что до Нерона, то он на первых порах действовал осмотрительно: обещал ни к кому не питать злобы, уважать сенат, искоренять преступность, прежде всего коррупцию. Стремясь завоевать популярность у плебса, щедро раздавал деньги, продовольствие, устраивал пышные развлечения. Император, имевший очевидные артистические способности, был по природе лицедеем и меломаном, выступал как актер и музыкант.
СМЕРТЬ СЕНЕКИ.
Сравнительно спокойный период правления Нерона продолжался до 62 г., когда умер Бурр, а Сенека отошел от дел. Во дворце стал заправлять новый начальник гвардии, безжалостный интриган Софоний Тигеллин. Да и 25-летний Нерон сделался зрелым человекам и в атмосфере полной вседозволенности предался необузданным страстям. Начался период деспотического произвола. Широко применялся закон «Об оскорблении величества», что позволяло Нерону арестовывать и казнить влиятельных патрициев и «приватизировать» их имущество, покрывая свои безумные траты.
В условиях развернувшихся репрессий Сенека почитает за лучшее укрыться в своем имении, погрузиться в занятия философией. Между тем, преступления Нерона вызывают растущее недовольство, в частности, со стороны ряда сенаторов. Это была робкая, но оппозиция, еще не забывшая о республиканском Риме, несовместимом со свирепой диктатурой. Зреют заговоры, которые император безжалостно искореняет. Патологическая подозрительность Нерона обращается и против Сенеки. В 65 г. был раскрыт заговор Пизона, тот самый, в котором принял участие и племянник Сенеки поэт Лукан. Нерон считает причастным к заговору и своего бывшего воспитателя, которому, согласно сложившейся зловещей традиции, направляет приказ покончить жизнь самоубийством.
2. Философские сочинения.
Наследие Сенеки представлено двумя группами сочинений: философскими трактатами и драматургией, трагедиями. Несколько особняком стоит сатира «Отыквление». Первую группу составляют 12 диалогов морально-этического характера, объединенных под названием «Нравственные письма к Луциллию» (Epistulae morales ad Lucilium), а также несколько трактатов. В них Сенека выступает с позицийфилософии стоицизма. Эта философская школа, возникшая в эпоху эллинизма, представлена в трудах Зенона, Клеанфа, Хрисиппа. Активно усваиваемый римлянами стоицизм пережил как бы второе рождение. При этом, приспособленный к реалиям римской жизни, он получил своеобразную окраску.
СТОИЦИЗМ.
«воинами», «государственниками», завоевателями, равно как и торговцами, отличались практическим складом ума. В стоицизме их притягивала не широкая концепция мироздания, а этика, учение о поведении человека, т. е. проблемы, имеющие практическую значимость. В силу уже названных нами исторических причин «философией жизни».
Почему же идеи стоицизма получили особое распространение в эпоху Империи? Римляне вели непрерывные войны, их жизнь постоянно подвергалась опасности. В условиях неограниченной императорской власти любой мог стать жертвой произвола. Стоицизм учил готовности мужественно и достойно встречать неотвратимые удары судьбы. Жизнь есть борьба (vivere militare est), – учит Сенека. И римлянин, подобно капитану корабля, являя достойную выдержку, призван быть готовым к гибели своего судна. Часто стоицизм характеризуют как «героический пессимизм».
Истинному стоику пристало являть равнодушие к суетным ценностям, богатству, славе, наслаждениям. Высшее блаженство обретает он, погружаясь в свой внутренний мир, постигая его сокровенные глубины, находя в нем защиту от внешних потрясений. Впрочем, иные ревнители стоицизма на поверку оказывались далеко не равнодушными к «внешним», мирским благам.
ТРАКТАТЫ СЕНЕКИ.
– автор обширнейшего, состоящего из семи книг трактата «О благодеяниях» (De beneficiis); позднее великий французский просветитель Дидро назвал его «прекраснейшим произведением, составленным для пользы… всех людей». Сенека исследует в трактате человеческую психологию, анализирует разнообразные проявления духовной жизни, особо выделяя такую замечательную черту, как способность к благородным порывам. Сенеке импонирует также благотворительность, которая служит главнейшим связующим звеном в сообществе людей.
– в благоговении, любви, благодарности и добропорядочной жизни. Долг человека – в приближении к Богу, к его совершенству, что достигается победой добра над злом, бескорыстной помощью ближним.
В трактате «О счастливой жизни» (Ad gallionem de vita blata) Сенека утверждает: счастья достигает человек, живущий в согласии с природой, которая должна быть его «руководителем». Человеку постыдно следовать, «подобно скоту, за вожаками стада»; неразумно подражать другим, большинству; ставить во главу угла материальные блага, накопление богатства. Последнему тезису Сенека отнюдь не следовал безупречно в личной жизни, накопив в пору пребывания на вершине власти более чем впечатляющую сумму в 300 миллионов сестерциев (150 миллионов рублей золотом).
В сочинениях же рисовал идеал мудреца, уходящего в частную жизнь (трактаты «О досуге», «О душевном покое»), ратовал за «просвещенного» властителя, правящего в интересах народа (трактат «О гуманности»).
«Истинное счастье заключается в добродетели, – не уставал повторять Сенека. – По мере сил ты должен уподобляться Богу». Из этого не следует, что Сенека полагал таковой свою жизнь или выставлял себя чуть ли не образцом для подражания. «О добродетели, а не о себе веду я речь, – самокритично заявлял философ, – и, вставая против пороков, я имею в виду прежде всего свои собственные». Сила философов не в их личных примерах, а в намеченных нравственных идеалах. В рассуждениях Сенеки с мучительной настойчивостью возникает тема жизни и смерти.
СТИЛЬ СЕНЕКИ. АФОРИЗМЫ.
Известность философских и моралистических сочинений Сенеки определяется как богатством его наблюдений над людьми, их психологией, привычками, так и ясностью, афористичностью его стиля.
По свидетельству уже упоминавшегося Марка Квинтилиана, римского оратора и преподавателя риторики, Сенека был исключительно популярен у молодежи. Что до стоицизма, то эта философия оставалась престижной и в последующие эпохи. По богатству и точности сентенций Сенека мог бы соперничать с самим Цицероном: они также охватывают разные сферы жизни. Вот некоторые из его афоризмов: «Судьба ничего не дает в вечное пользование»; «Желающего судьба ведет, нежелающего – тащит»; «Родину любят не за то, что она велика, а за то, что она своя»; «Маленькое дело – дыхание (жизнь), но великое дело – презрение к дыханию (жизни)»; «Тиран может отнять у нас жизнь, но не может отнять у нас смерти»; «Не есть благо жизнь, но благо – хорошая жизнь»; «Гораздо опаснее жить дурно, чем умереть славно»; «Знатнее тот, кто честен по природе»; «У всех нас общий родитель – мир»; «Раб есть человек, равный по натуре другим людям»; «Подняться в небо можно из любого закоулка». Последний афоризм имел глубокие основания: многие вольноотпущенники в Риме, проявив недюжинные способности, занимали важные государственные должности, были приближенными императоров. Из рабов вышел драматург Теренций, сыном вольноотпущенника был великий поэт Гораций.
Об искусстве, книге, творчестве Сенека оставил нам актуальные сентенции: «Лучшие мысли являются общим достоянием»; «Люди больше верят глазам, чем ушам»; «Нелегок путь от земли к звездам». Своеобразным заветом тем, кто избрал педагогическую стезю, может служить его афоризм: «Уча, мы учимся».
3. Драматургия
Художественное наследие Сенеки – это его драматургия, девять трагедий – единственные образцы данного жанра в римской литературе, дошедшие до нас. Их сюжеты – эпизоды из греческой мифологии, которые ранее уже обрабатывались драматургами классической эпохи Эллады, такими, как Эсхил, Софокл, Еврипид. Девять трагедий Сенеки по композиции воспроизводят греческие образцы: делятся на пять актов, имеют хор. Вместе с тем трагедии Сенеки – глубоко своеобразны. Их автор, как и в своих философских сочинениях, привержен столь дорогим ему постулатам стоицизма. Кроме того, в драматургии Сенеки, в духе эстетики «серебряного века», – декламационный, патетический стиль, с другой – нагнетание страшных, пугающих сцен и подробностей. Эти «сильнодействующие» художественные средства, рассчитанные произвести впечатление на читателя и зрителя, общая мрачная тональность по-своему гармонировали с тяжелым политическим климатом нероновского правления.
«ФЕДРА».
Трагедия Сенеки «Федра» (Phaedra) базируется на сюжете «Ипполита» Еврипида. «Ипполита» Вестник сообщает о горестной судьбе несчастного юноши, оклеветанного мачехой и проклятого отцом Тезеем. Ипполит ехал по берегу моря в колеснице, когда кони увидели вышедшего из воды страшного быка (воплощение мести Тезея) и в страхе помчались. Ипполит выпал из колесницы и разбился. Приведенный к отцу израненный Ипполит прощает отца и умирает.
Сенека, верный своему методу, аккумулирует натуралистические подробности гибели Ипполита, о которых «умалчивает» Еврипид.
Окровавляя землю, голова
Со стуком разбивается о скалы,
Клочки волос повисли на кустах,
Каменьями, злосчастная краса
От многих ран погибла. На камнях
Трепещут умирающие члены.
Сенека характеризует своих героев более резким, прямолинейным образом: форме: он готов поразить Федру мечом.
«МЕДЕЯ».
Драматургическая эстетика Сенеки реализуется в трагедии «Медея» (Medea), которую также полезно сопоставить с одноименным произведением Еврипида. У греческого трагика главная героиня – жена, оскорбленная неверностью и эгоизмом мужа Ясона, для которого она пошла на огромные жертвы; Медея – человек, доверие которого было обмануто, достоинство – попрано; любящая и страдающая мать; личность, осознающая свою горестную долю как результат незавидного положения женщины в эллинском обществе. Медея у Сенеки – образ однолинейный, лишенный сложности, воплощение необузданной мстительности. Медея готова даже сжечь Коринф, где должна произойти свадьба мужа с Главкой, дочерью царя Креонта, уничтожить Истмийский перешеек, разъединяющий Эгейское и Ионийское моря. Подобной трактовкой Сенека превращает Медею едва ли не в фурию, рабу гибельных страстей.
Ее монологи – основной стилевой пласт трагедии; они исполнены патетики, выстроены драматургом по законам риторики.
Я – мать детей. Но в жалобах напрасных
Я трачу время. Или не пойду
Я на врагов, из рук не вырву факел
– «огонь, железо, молнии богов». Она «грозит, бушует, жалуется, стонет». В ней – «бешенства прилив, разлившийся широкими волнами». Ее месть поистине неутолима.
Есть у него… я на нее направлю
Удар меча. Нет, это не довольно
Для бед моих. Нет, преступленья все,
Знакомые, должна я совершить.
Подобные словесные эскапады окрашивают стилистику трагедии. Кормилица, зная нрав Медеи, безуспешно пытается его смягчить, ибо «громадное злодейство предстоит, свирепое, безбожное».
СЕНЕКА И ЕВРИПИД.
В моих сетях, открылось место ране.
В классической греческой трагедии гибель героев происходит за сценой. Это относилось и к детям Медеи у Еврипида. В трагедии Сенеки мать убивает их на сцене. Сначала поражает одного сына, затем всходит на кровлю дома и отнимает жизнь у второго. Все это она совершает с пугающим хладнокровием, дополняя это потрясенному Ясону такими «комментариями»:
Когда б одним насытиться убийством
Она бы не свершила. Слишком мало
И двух убийств для гнева моего.
Когда сейчас в утробе материнской
Скрывается залог твоей любви.
Затем на двух змеях Медея вместе с телами детей улетает на небо. Ясон, потерявший Главку, детей, одинокий и сломленный, в последней реплике как бы подчеркивал излюбленную мысль Сенеки о бессилии человека перед лицом рока в мире, утратившем божественную справедливость:
Несясь в пространстве горнего эфира,
Свидетельствуй, что в нем уж нет богов!
В «Медее», как и других трагедиях Сенеки, безусловная тенденциозность, «заданность». Как остроумно замечено, Сенека так выписал характер своей Медеи, словно она прочитала трагедию Еврипида. Своим произведением Сенека хотел продемонстрировать пагубность вседозволенности, ее страшные последствия. Подобным, во многом завуалированным образом Сенека выражал свое неодобрение той вакханалии кровавого насилия и произвола, которые сделались приметой эпохи Нерона.
«ОКТАВИЯ».
В литературе «серебряного века» известно одно драматургическое произведение, основанное не на мифологическом, а на историческом материале. Это политическая трагедия «Октавия». Она написана в стилевой манере, присущей драматургии Сенеки и даже ему приписывалась, что, однако, ошибочно. Автор ее неизвестен. Но, как можно судить по характеру и сюжету произведения, он принадлежал, по-видимому, к оппозиции Нерона и мог написать произведение после смерти императора.
В основе трагедии лежал следующий эпизод. Организовав «ликвидацию» матери, Агриппины, Нерон решает свои матримониальные дела, оформив брак с любовницей Поппеей Сабиной. Став хозяйкой в покоях Нерона, «золотом дворце», Попнея побуждает мужа расправиться с его прежней женой Октавией. Сначала Октавия была изгнана под предлогом ее бесплодия. Затем, по наущению Поппеи Сабины, Октавии было предъявлено сфабрикованное, выбитое под пытками как ее самой, так и ее рабынь, обвинение в связи с неким рабом, выходцем из Египта. Октавия была сослана сначала в провинцию Кампания, затем на остров Пандатерию в Адриатическом море. Там она была убита по приказу Нерона. Несчастной, ни в чем не повинной женщине было 20 лет.
В пьесе действовали Нерон, Поппея, Октавия, а также Сенека, монологи которого пронизаны духом стоицизма. Философ пространно рассуждал о пользе обуздания страстей, о призрачности богатства, преимуществах скромного быта бедняка. Центральное лицо трагедии – Нерон. Это свирепый деспот, охваченный неодолимым влечением к Поппее Сабине, называющий любовь «величайшим смыслом всей жизни». Нерон – фигура зловещая, данная плакатно, декларативно. Он жаждет крови, велит показать своим подданным головы казненных, насаждает всеобщий, парализующий людей страх. Напрасно Сенека умоляет Нерона проявлять милосердие.
Трагична фигура Октавии, знающей о неотвратимом и страшном конце.
…Лишь смертью могут
Окончиться несчастия мои.
Убита мать, похищен злодеяньем
Отец мой, брата я лишилась, вся
Задавлена бедами, ненавистна
Служанке, светом я не наслаждаюсь.
Трепещет сердце, но не страхом смерти,
А преступленья – только б сгинул грех,
И с радостью умру я.
– во многом выражение народной точки зрения.
Он сочувствует Октавии; вспоминает о горестной судьбе Агриппины Старшей, жене знаменитого Германика, которая была сослана Тиберием на остров Пандатерию и умерла от голода. Перечисляет хор и других женщин, погибших насильственной смертью: Ливия, жена Друза; Мессалина, некогда хозяйничавшая в императорском дворце, павшая под «солдатским мечом»; Агриппина Младшая, «Неронова мать», которая «свирепого сына жертвой легла». Восхваляет хор и красоту Поппеи Сабины. В финале пьесы Октавия прощается с жизнью, готовая уйти к «печальным загробным теням». Эта сцена вызывала в памяти заключительный монолог Антигоны из одноименной трагедии Софокла, обреченной быть заживо замурованной в склепе. Мрачную атмосферу трагедии подчеркивала заключительная реплика хора: «Упивается кровью граждан своих неистовый Рим».
В трагедии, осуждающей тиранию, давали себя знать риторичность, сгущение красок, нарочитая резкость характеристик, те художественные приемы, которые отличали, между прочим, драматургию Сенеки. «Октавия» – одно из значительных художественных свидетельств о времени Нерона.
ЗНАЧЕНИЕ СЕНЕКИ.
Сенека оказался в последующие эпохи одним из наиболее популярных римских писателей. В Средние века он воспринимался как мыслитель, идеи которого близки христианству. С интересом осваивались его философские, моралистические сочинения, насыщенные психологическими наблюдениями, неизменно актуальными. Известна была и драматургия Сенеки, мимо которой не прошли ни ни Кальдерон, ни французские классицисты (Корнель, Расин).
В эпоху Просвещения осуждение тирании и деспотизма в его трагедиях звучало весьма современно и получило высокую оценку
В XX веке некоторые стороны стоического мироощущения, столь любезного Сенеке, составляют существенный элемент жизненной философии Хемингуэя, характеризуют нравственную позицию многих его героев. Это люди, исповедующие своеобразный моральный кодекс внутреннего достоинства и стойкости перед ударами судьбы, перед лицом смерти. Эту позицию «героя кодекса» определяют формулой: «grace under pressure» («достоинство несмотря на тяжелые обстоятельства»).